После пяти лет войны: как выживает малый бизнес Украины?

Авторство: Автор (English) Nevena Borisova; Переводчик (русский) Anastasia Pestova. Оригинал опубликован на Global Voices. Лицензия CC BY 3.0. При перепубликации упрощено форматирование; фотографии, подписи к ним и встроенные медиа удалены.

Малый бизнес может казаться незначительным, но для отдельных семей он означает независимость

Оригинал опубликован на Global Voices по-русски

Война в Украине тяжело сказалась на самых разных отраслях [анг], и малый бизнес не стал исключением. Однако некоторым предпринимателям удаётся справляться с масштабными проблемами инфраструктуры и поставок, нехваткой работников и ограниченным доступом к финансированию. Особое место среди успешных предпринимателей занимают женщины.

Согласно исследованию, проведённому при поддержке ПРООН [анг], война негативно повлияла на 83 процента малых предприятий. При этом с начала полномасштабного вторжения выросла доля бизнеса, которым руководят женщины. Многие из них занялись предпринимательством из-за вынужденного переезда, потери семейного дохода, отсутствия партнёра, который ушёл на военную службу, а также необходимости совмещать работу по гибкому графику с заботой о семье.

По данным The New Voice of Ukraine [анг], в первом квартале 2026 года женщины составляли почти 60 процентов среди вновь зарегистрированных индивидуальных предпринимателей — против примерно 49 процентов в начале войны.

В 2025 году женщины также возглавили 12 757 новых компаний — 34 процента всех созданных за год предприятий. Согласно информации [анг] за март 2026 года, женщины руководят примерно 32 процентами зарегистрированных украинских компаний.

«Война может очень быстро уничтожить бизнес, но одновременно вынуждает постоянно приспосабливаться», — поделилась писательница и журналистка Виктория Белим-Фролова во время нашей переписки из одной из точек Украины. Такое расплывчатое географическое определение вполне уместно: Белим-Фролова постоянно переезжает и уже более двух лет живёт и работает на востоке Украины и в прифронтовых населённых пунктах. В 2024 году она вернулась в Украину из Брюсселя и с тех пор пишет о том, как война вынуждает женщин приспосабливаться к новым обстоятельствам.

По её словам, местные предприятия, в том числе принадлежащие женщинам, легко не сдаются. Они «переезжают, сокращают расходы, меняют товары или услуги либо продолжают работать в условиях, в которых обычно практически невозможно вести бизнес».

Global Voices (GV): Все мы понимаем, что война неизбежно влияет на экономику и бизнес. Вы уже давно находитесь в Украине. Как бы вы описали происходящие изменения?

Victoria Belim-Frolova (VBF) People relocated, companies moved operations, employees learned to work through blackouts and air raids, and businesses became much more geographically dispersed. But statistics don’t necessarily capture what economic life feels like on the ground. In eastern Ukraine, I have watched the commercial life of entire cities contract. Shops close. Restaurants disappear. Businesses move west or abroad. Skilled people leave. A place can still exist on the map while gradually losing the economic ecosystem that made normal life possible. At the same time, war creates new sectors and transforms old ones. Ukraine now has an extraordinary defense-tech industry. Engineers who might once have worked on commercial technology are developing drones, communications systems and other military technologies. So, I would describe the Ukrainian economy less as simply declining than as being violently restructured by war.

Виктория Белим-Фролова (ВБФ): Люди переезжали, компании начинали работать на новых территориях, сотрудники учились трудиться во время отключений электричества и воздушных тревог, бизнес стал сильнее рассредотачиваться по стране. Но статистика не всегда отражает то, как экономическая жизнь выглядит в разных регионах. На востоке Украины я наблюдаю, как сжимается деловая жизнь целых городов. Закрываются магазины, исчезают рестораны. Компании перемещаются на запад страны или за границу. Квалифицированные специалисты уезжают. На карте населённый пункт сохраняется, но экономическая среда, поддерживающая нормальную жизнь, постепенно угасает. При этом война создаёт новые отрасли и меняет старые. В Украине сформировалась уникальная индустрия оборонных технологий. Инженеры, которые раньше могли бы заниматься коммерческими технологиями, теперь разрабатывают беспилотники, системы связи и другие военные технологии. Поэтому я бы сказала, что украинская экономика не столько просто приходит в упадок, сколько радикально перестраивается в условиях войны.

GV: Что произошло с некогда процветающими отраслями, например, с информационными технологиями?

VBF: One of the striking things about Ukraine is that the economy has not simply collapsed. It has adapted, although very unevenly. IT is a good example. Before the full-scale invasion, it was one of Ukraine’s great success stories, and it remains remarkably resilient.

ВБФ: Одна из примечательных особенностей Украины в том, что её экономика не рухнула. Нам удалось адаптироваться, хотя этот процесс идёт крайне неравномерно. Хороший пример — IT-сектор. До полномасштабного вторжения он считался одной из главных историй экономического успеха Украины и до сих пор демонстрирует удивительную прочность.

GV: А что произошло с украинским ремесленным бизнесом онлайн, в котором традиционно было много женщин?

VBF: This is actually one of the areas I would be careful about describing as simply disappearing. Online commerce has given small Ukrainian producers something extremely valuable during the war: access to customers who are not physically in Ukraine. For someone making ceramics, jewelry, embroidery, clothing, cosmetics or other handmade goods, the local customer base may have become poorer or disappeared altogether. But an online business can potentially sell to Warsaw, Brussels, London or New York.

The difficulties are substantial: disrupted logistics, electricity cuts, displacement, increased costs and the simple psychological difficulty of running a tiny business while your country is at war. Yet, these businesses can be unusually adaptable precisely because they are small. I’ve become increasingly interested in these very modest forms of economic resilience. We tend to talk about the Ukrainian economy through GDP, reconstruction costs and major industries.

But there is another economy made up of a woman selling embroidered shirts online, someone baking cakes from her apartment, a market vendor arranging tomatoes every morning, or a displaced person restarting a tiny business in another city. These activities may look insignificant individually. Collectively, they are part of what keeps society functioning.

ВБФ: Вот это как раз одна из областей, которая так просто не исчезнет. Онлайн-торговля открыла малому бизнесу Украины чрезвычайно важную во время войны возможность — доступ к покупателям, которые живут за пределами страны. Для тех, кто делает керамику, украшения, вышивку, одежду, косметику или другие изделия ручной работы, местный рынок мог сократиться или исчезнуть вовсе. Но онлайн-бизнес позволяет продавать товары клиентам в Варшаве, Брюсселе, Лондоне или Нью-Йорке.

Трудностей при этом хватает: перебои в логистике, отключения электричества, вынужденные переезды, рост расходов и просто психологическое бремя ведения небольшого бизнеса в стране, где идёт война. И всё же именно благодаря небольшому масштабу такие предприятия нередко оказываются особенно гибкими. В последнее время меня всё больше интересуют именно эти скромные формы экономической устойчивости. Об украинской экономике мы обычно говорим через призму ВВП, стоимости восстановления и крупных отраслей.

Но есть и другая экономика: женщина, которая продаёт вышиванки онлайн, кто-то печёт торты у себя дома, продавец на рынке каждое утро раскладывает помидоры на прилавке, переселенец открывает небольшой бизнес заново уже в другом городе. По отдельности всё это выглядит незначительным, но вместе эти занятия становятся частью того, что позволяет обществу продолжать жить и работать.

GV: Вы наблюдаете за тем, как женщины и их сообщества помогают друг другу. Можете привести примеры?

VBF: One that stays with me is Anastasia, an 18-year-old woman I met in Mykolaivka, a town near Kramatorsk, where the security situation has been steadily deteriorating. She taught herself to do gel manicures by watching videos online, and eventually became the last manicurist still working in her town.

What surprised me was how far women were prepared to go to see her. Some came from neighboring towns, traveling [along] roads exposed to drones, simply to have their nails done. It would be easy to dismiss this as something frivolous during a war, but I think it shows exactly the opposite. The manicure was not only about beauty. It was self-care, a small assertion of normality and control, and an opportunity for social connection.

Anastasia’s little business created a space where women could sit together, talk and feel like themselves for a while. For me, this is also an example of what small businesses can mean to communities during wartime. Their value cannot always be measured simply by revenue or employment. A tiny business can become part of the social infrastructure of a place. And when these businesses disappear, communities lose more than economic activity. They lose places of connection, routine and normal life.

ВБФ: Один из случаев, который мне особенно запомнился, — история 18-летней Анастасии, с которой я познакомилась в Николаевке, городе неподалёку от Краматорска, где ситуация с безопасностью постоянно ухудшается. Анастасия самостоятельно научилась делать гель-маникюр по видео в интернете и в итоге осталась последним мастером маникюра, продолжавшим работать в городе.

Что меня поразило, так это на что женщины были готовы ради того, чтобы к ней попасть. Некоторые приезжали из соседних городов по дорогам, где весьма вероятны атаки беспилотников. Только ради маникюра! Во время войны это легко счесть чем-то несерьёзным, но, на мой взгляд, всё как раз наоборот. Маникюр стал не только вопросом красоты. Это была забота о себе, простой способ вернуть ощущение нормальности и контроля над собственной жизнью, а заодно возможность встретиться и пообщаться с другими людьми.

Небольшой бизнес Анастасии стал пространством для женщин, где можно посидеть вместе, поговорить, хотя бы ненадолго снова почувствовать себя собой. Для меня это ещё один пример того, что малый бизнес может значить для сообщества во время войны. Его ценность не всегда измеряется лишь выручкой или количеством рабочих мест. Совсем небольшое дело может стать частью социальной инфраструктуры. И когда исчезает такой бизнес, это влияет не только на экономику, — исчезают места для общения, привычные ритуалы и частицы нормальной жизни.

GV: Как упадок в местных сообществах влияет на психологическое состояние людей?

VBF: Poverty during war is not only about having less money. It is about losing choices. When a community becomes poorer, people’s radius of possibility shrinks. You postpone medical treatment. You stop travelling. You buy cheaper food. You cannot repair your apartment. Eventually, you may not have the resources to leave a dangerous place.

I see this very clearly during evacuations in [the] Donetsk region. Leaving requires resources. You need somewhere to go, money to rent another apartment, transportation, documents, perhaps someone who can help an elderly parent or a child. People sometimes remain in extremely dangerous places partly because everything they own is there.

ВБФ: Бедность во время войны означает не только нехватку денег. Она означает потерю возможностей. Чем беднее становится сообщество, тем уже пространство выбора. Вы откладываете лечение. Перестаёте ездить куда-либо. Покупаете более дешёвые продукты. Не можете сделать ремонт в квартире. В конце концов у вас может просто не остаться средств, чтобы уехать из опасного места.

Особенно ясно я вижу это во время эвакуаций в Донецкой области. Чтобы уехать, нужны ресурсы. Нужно знать, куда ехать, иметь деньги на аренду нового жилья, транспорт и документы, а иногда ещё и человека, который поможет с пожилым родственником или ребёнком. Порой люди продолжают жить в крайне опасных местах просто потому, что там осталось всё, что у них было.

GV: А что в этой ситуации происходит с женщинами?

VBF: Women often carry a particular burden because they are managing households, children, and elderly relatives while also trying to earn an income. Many have also been displaced while their husbands or partners are serving in the military. Economic insecurity therefore becomes intertwined with an enormous burden of care and responsibility.

There is also a psychological effect that is difficult to quantify. When a café closes or a market becomes half empty, you lose more than a business. You lose places where people meet, exchange information and feel part of a community. The impoverishment of a city is also an impoverishment of its social life.

ВБФ: На женщин часто ложится особая нагрузка, они ведут хозяйство, заботятся о детях и пожилых родственниках и одновременно пытаются зарабатывать. Многие были вынуждены уехать, пока их мужья и партнёры служат в армии. Экономическая нестабильность таким образом тесно переплетена с огромным грузом заботы и ответственности.

Есть и психологические последствия, которые трудно измерить. Когда закрывается кафе или наполовину пустеет рынок, исчезает не только бизнес. Люди утрачивают привычные места, где встречаются, обмениваются новостями и чувствуют себя частью сообщества. Обеднение города означает и обеднение его общественной жизни.

GV: Брезжит ли свет в конце туннеля? Жива ли надежда?

VBF: I don't really think about hope as something waiting at the end of the tunnel anymore. In Ukraine, especially close to the frontline, nobody knows how long the tunnel is. What interests me much more is what people do inside it.

In Kramatorsk, I have watched people leave their homes and give vegetables from their gardens to the volunteers evacuating them. I have seen people meet for coffee after nights of explosions. Markets still open. People teach classes, repair roofs, take elderly neighbors to hospital, rescue animals and go back to work the following morning.

None of this means that everything will be fine. I think there is sometimes too much pressure to turn Ukrainian resilience into an uplifting story. People are exhausted. They are losing homes, livelihoods and people they love. But resilience is real. Hope, for me, is less a feeling than an accumulation of very small actions that keep ordinary life functioning when almost everything is working against it.

ВБФ: Я не уверена, что в конце туннеля нас ждёт надежда. В Украине, особенно вблизи линии фронта, никто уже не понимает, насколько длинным окажется этот туннель. Гораздо больше меня интересует, что делают люди, пока находятся внутри него.

В Краматорске я видела, как люди уезжали и отдавали овощи со своих огородов волонтёрам, которые помогали им эвакуироваться. Видела, как после ночей, светлых из-за непрекращающихся взрывов, люди всё равно встречались за чашкой кофе. Рынки продолжают работать. Люди проводят занятия, чинят крыши, отвозят пожилых соседей в больницу, спасают животных, а на следующее утро снова выходят на работу.

Всё это не обещает нам светлого будущего. Мне кажется, украинскую стойкость порой слишком настойчиво пытаются превратить во вдохновляющую историю. Люди истощены. Они теряют дома, средства к существованию и близких. Но сама стойкость реальна. Для меня надежда — это не столько чувство, сколько множество крохотных действий, которые помогают сохранять обычную жизнь, когда почти всё этому противостоит.

GV: Как бедность меняет сообщества и бизнес, которым руководят женщины?

VBF: It [is] much more visible, but what strikes me is how resourceful people become. People grow food, preserve vegetables, exchange things, rely on relatives and neighbors and combine several sources of income.

Small amounts of money matter. Informal networks matter enormously. So do pensions and humanitarian assistance. For women, small businesses can become particularly important. Their activities may look marginal from the perspective of macroeconomics, but for an individual household they can mean independence and survival.

There is another side to this resourcefulness, however. Having to become endlessly inventive because your income disappeared, your husband is at war, your children were displaced and your savings are running out, is survival, and we don’t need to romanticise it.

ВБФ: Она стала гораздо заметнее, но меня поражает, насколько изобретательны люди. Они выращивают продукты, делают заготовки, обмениваются вещами, объединяются с родственниками и соседями и совмещают несколько источников дохода.

Даже небольшие суммы имеют значение. Огромную роль играют неформальные связи. То же касается пенсий и гуманитарной помощи. Для женщин малый бизнес становится крайне важным. С точки зрения макроэкономики такая деятельность может казаться незначительной, но для отдельной семьи она означает независимость и возможность выжить.

Однако у этой изобретательности есть и другая сторона. Когда приходится бесконечно придумывать, как справиться, потому что исчез доход, муж на войне, детей пришлось вывезти, а сбережения заканчиваются, — это уже не находчивость, а выживание. И романтизировать его не стоит.

Автор (English) Nevena Borisova

Переводчик (русский) Anastasia Pestova

Перейти на авторскую статью (English)